Совсем недавно европейская медиалента была полна иронии по поводу выступления Дональда Трампа в Давосе и его риторического заявления о снижении цен на лекарства в США «на 500%». При этом у наблюдателей волей-неволей возникал логичный вопрос: почему американцы массово не протестуют и не смеются над такой, математически абсурдной риторикой и над своим президентом?
Конечно «500%» — не математический факт, а политическая гипербола. Но она маскирует реальные структурные изменения в механизмах формирования цен на лекарства, которые для части американцев стали ощутимы в повседневных расходах. И избиратель реагирует на это не со смехом, а прагматизмом.
До конца 2025 года система ценообразования на лекарства в США была не свободным рынком, а непрозрачной конструкцией с сильными посредниками — PBM (Pharmacy Benefit Managers).
Типичная схема выглядела просто: производитель устанавливал высокую листинговую цену (например, 1000 долларов), затем выплачивал PBM крупный rebate (скажем, 600 долларов). Фактическая цена составляла около 400 долларов, но пациент в аптеке видел ценник в 1000.
Если у человека не было страховки или она покрывала лишь часть расходов, он платил процент именно от полной, а не реальной цены. PBM в этой системе контролировали лекарственные формуляры и аккумулировали значительную часть прибыли, не снижая конечную цену для потребителя.
До начала 2020-х годов правительству США (программе Medicare) законом было запрещено вести переговоры о ценах с фармацевтическими компаниями. Производители могли устанавливать цены, можно сказать, произвольно.
В Европе, включая Латвию, государство, как правило, либо устанавливает цену, либо ограничивает допуск препарата на рынок. В США подобного механизма долгое время не существовало. Разумеется были попытки ограничить произвол в ценах на лекарствах, но они носили, что называется, местный характер. И тому были весьма серьезные причины.
На протяжении многих лет американцы платили за лекарства в три-четыре раза больше, чем жители Европы. Фармацевтические компании объясняли это тем, что Америка «платит за инновации», а Европа платит меньше, потому что «там социализм». Эта формулировка характерна для американской внутриполитической полемики, а не для реальности европейского здравоохранения, но достаточно точно отражает сложившуюся ситуацию.
Факт остаётся фактом: американские потребители десятилетиями покрывали значительную часть глобальных расходов на фармацевтические исследования, тогда как Европа получала новые препараты позже — и уже по более низким ценам. В 2025 году Трамп публично назвал эту модель «международным свободным проездом» и заявил, что США больше не будут единственным источником сверхприбыли для глобальной фармы.
Изменения не произошли за один день и не были результатом одного закона. Это был комплекс мер, начавший работать на рубеже 2025-2026 годов.
Администрация Трампа институционализировала механизм TrumpRx — цифровой агрегатор, позволяющий пациентам находить партнёрские аптеки с ценами по принципу Most-Favored Nation (MFN): не выше сопоставимых цен в других развитых странах ОЭСР. Оговоримся сразу, TrumpRx не является торговой платформой и не заменяет страховку; он ориентирован прежде всего на пациентов, оплачивающих лекарства из собственного кармана (cash-pay).
Внедрение MFN происходило не через консенсус и не постепенно — его продавили административным давлением и через затяжные судебные конфликты с отраслью.
Ключевым инструментом стал не новый медицинский регулятор, а внешнеторговая политика. Цены на лекарства были увязаны с тарифными угрозами, которые косвенно затронули и европейские правительства.
Упоминавшееся выше давление было не только конкретным, но и жёстким. Французскому концерну Sanofi дали понять о возможных тарифах в 100-200% не только на готовые препараты, но и на активные вещества и промежуточные компоненты, поставляемые для производства в США. Аналогичная логика применялась к немецким фармгруппам, включая Bayer и Boehringer Ingelheim.
Эскалация тарифов угрожала уже не отдельным продуктам, а всей бизнес-модели: цепочкам поставок, контрактам с американскими страховщиками и доступу к крупнейшему фармацевтическому рынку мира. В результате компромисс был достигнут не через идеологические договорённости, а путём экономического принуждения — через ценовые уступки именно в cash-pay сегменте, где юридических ограничений меньше всего.
На этом этапе переговоры о ценах на лекарства переросли в более широкий торговый диалог между США и ЕС. Европейские правительства оказались в ситуации, где открытая конфронтация означала бы эскалацию тарифного конфликта с последствиями, выходящими далеко за рамки здравоохранения.
В партнёрских аптеках разница в ценах оказалась кратной:
Plavix (профилактика инсульта): с 700+ долларов до десятков долларов;
Januvia (диабет): с 300+ долларов до примерно 100 долларов;
Ozempic: с 900-1000 долларов до существенно более низкой цены в cash-pay режиме;
Epclusa (гепатит C): в отдельных случаях почти десятикратное снижение по сравнению с прежними 24 500 долларами.
Это не «чудо», а снятие посреднической ренты и использование масштаба американского рынка как инструмента давления.
Часть снижения цен для пенсионеров связана с законом 2022 года, который дал программе Medicare юридическое право на ценовые переговоры. Администрация Трампа расширила этот подход за пределы Medicare, используя тарифные угрозы и прямые механизмы доступа для cash-pay сегмента — затрагивая и тех, у кого страховка минимальна или фактически не работает.
Цены на лекарства не объясняют отсутствие протестов полностью. Но это один из немногих факторов, напрямую влияющих на повседневные бюджеты миллионов домохозяйств — особенно людей между Medicaid и дорогой частной страховкой, а также самозанятых и малого бизнеса. Для них доступность лекарств часто важнее политической риторики.
С европейской точки зрения тарифная политика Трампа выглядит грубой и деструктивной, и эксперты ЕС резко её критикуют. Однако на массовом уровне тарифные споры часто воспринимаются как борьба элит за рынки , а не как защита потребительских цен.
Между тем, в Латвии лекарства в среднем дешевле, чем в США, и для хронических пациентов значительную часть расходов покрывает государство. Но если американский рынок перестанет играть роль «высокодоходного спонсора» глобальной фармы, давление на прибыль может быть перераспределено в другие регионы — включая Европу. Тогда вопрос будет уже не о тарифах или коньяке, а о том, смогут ли государственные бюджеты удержать уровень компенсаций и соучастие пациента в оплате.
США исправляют долгосрочную рыночную деформацию методами административного давления. Европа решает ту же проблему через регулирование и солидарность. Две системы, одна проблема, разные инструменты — с последствиями, которые в итоге ощущает потребитель, в том числе и в Латвии.
